Форум существует .

Новогрудок 323

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Новогрудок 323 » Наше творчество » Писатель, Поэт - Игорь Ерофеев


Писатель, Поэт - Игорь Ерофеев

Сообщений 11 страница 20 из 20

11

* * *

Город детства – две реки,
у подъезда старики,
старый парк, горбатый мост,
каменный с вождём помост,
скучность воинских казарм,
рынка схваченный плацдарм,
мощи грозных замка стен
со следами перемен,
отставной аэродром…
Ностальгический синдром…

Крест на кирхе православный –
чей же Бог сегодня главный?
И живём на чьей земле –
не подскажут ли в Кремле?
Больше слёз чьих матерей
по солдатам, что под ней?..

В светлом будущем погибла
вражия земля,
приняли – какая есть –
родину с нуля,
и подняли, и живём –
так должно и быть, –
к ней и не привыкнуть,
но и не забыть…

Город детства – сердца плоть.
Сохрани его, Господь.

ВЧЕРА

Затянулось вчера –
всё вчера и вчера,
и всё той же любовью
терплю в вечера,
и всё те же слова,
и всё тот же мотив…
Как же хочется в завтра
проснуться с утра…

И всё то же вино
в беспохмельной тоске,
тот же темперный Бог
на погонной доске…
Моя жизнь незаметная –
на волоске…
Затянуло вчера
туго шею… Пора…

* * *

Красотою Родина
случилась,
всей душой открыта
для тебя.
Мы ж в Россию жить
не научились –
каждый умирает
за себя.
Судьбы о безвременье
разбились,
Бога поизмучали,
любя…
Жить в Россию мы
не научились –
я сегодня умер…
за тебя.

12

* * *

Гарь палёных хат
над землёй висит
низко.
Враг высотку взял,
окопался враз
близко.

– Как теперь его
из земли достать,
гада?
Повредить его
надо нам, братки,
надо:

Слишком волен он
на моей земле
кровной,
да и родом я
с этих дивных мест,
с Ровно.

Поднялись, братва,
да пошире цепь,
с Богом!
Не достанет нас
он уже за тем
логом…

И поднялись в рост
за ядрёну мать
с криком.
С Богородицей
стала мать одним
ликом.

И с версты земли
скинули врага,
черти!
Но от воя мин
не слышны шаги
смерти.

Так и полегли
каждый из троих
в траву.
По какому их
смерть взяла с собой
праву?

Штык не автомат,
но сильней всего –
вера.
Каждому своя
скомкана войной
мера.

А на высоте,
обнимая мир
словно, –
с пулею в груди
ротный командир
с Ровно.

УЛИЦА

Родная улица что курица –
пёстрая и сварливая,
фонари висят на столбах
неспелыми сливами,
пристроились кое-как
к дороге дома…
Явно не Берлин,
и даже не Кострома.
А кругом – кутерьма…
– Сынок, пора домой!
– Ещё полчасика, ма!
…Это и есть мой город –
красивый и седой,
с фонтанов
бурлящими вазами,
с парком
под сонными вязами,
на губах балконов
макияж герани,
истории потёрты
ветхие грани,
река смывается
о зелёные берега
и высокоэтажные стога…
А улица моя
так и тянется куда-то,
к какому-то краю,
планида её такая:
родиться из камня
в руках людских –
от сих до сих…
Ничто в этом мире не вечно –
ни я, ни та же улица,
ни небо, ни даже Бог…
Но мы ещё живы пока,
и всё так же плывут облака,
и всё так же течёт река –
да теперь уж не так глубока.
И сам я живу долго
из времени далека –
уходит моё солнце…
Прощай, брат, пока…

ОДИН

Я пораненный солдат,
у меня шинель до пят.
На груди земли лежу –
в небо звёздное гляжу.

Взмыла красная ракета –
ни ответа ни привета.
Где свои, а где враги?
Кровь сочится в сапоги.

Только ангел надо мной
под распахнутой луной –
он накрыл меня крылами,
чтобы боль привыкла к ране.

Бой ушёл за переправу,
берег левый… Боже правый,
кабы не твоя забота –
полегла б вся наша рота…

Говорят, душа – живая,
пусть в ней рана пулевая.
Покалечен на снегу,
на откосом берегу.

Не досталось мне победы –
позаброшен, позабыт…
Где-то матушка седая…
Ты меня прости, родная:
я не ранен, я – убит.

13

* * *

Старый город зябнет грудью
плоской площади гранитной,
он задушен серым камнем,
паутиной водосточной,
возбуждён электротоком
и страдает от движенья
обезумевших людей.

А они находят Бога
под златыми куполами,
и утрачивают душу,
отлучив её от тела,
и теряются от неба,
что взошло непостижимо
над начавшейся землёй.

Только город одинокий,
со стеклом холодных улиц
между чёрными домами,
с крепким неводом витрин,
остаётся вросшим в землю,
вбитым сваями по плечи,
сползшим окнами по грудь.

Ты его покинешь тоже
недалёкой стороною,
разлинованной крестами…
как и я… когда-нибудь.

14

Из сборника «НЕБА ТОНКИЕ УЗОРЫ»

ПИСЬМО

Здравствуй, мамка!
Здравствуй, Катя!
Всё нормально,
я в санбате:
здесь уже с восьмого дня,
как ударило меня –
прям на именины
взвод попал на мины…

Спеленали счас меня,
как стреножного коня:
ни вздохнуть, ни… знаешь, что…
Только руку вот почто
лекари отняли?
Был я без сознания –
вот и подгадали,
откромсали до плеча…
Как такой теперича?
Ни косу не взять, ни вилы –
как в хозяйстве-то вполсилы?

Правда, в остальном – живой…
Скоро, говорят, домой:
знамо дело, не солдат –
не поднять и автомат.
А намедни передали,
что представили к медали…

А Петро, второй мой номер,
от потери крови помер:
жизнь – она ж такая штука,
ей молитва не наука.
Всё хранил с собой иконку,
перекрестится в сторонку:
«Боженька меня хранит!» –
и вот на тебе, убит…

А моей не говорите –
что-нибудь с письма наврите:
ну её, Тамарку, к ляду…
Может, справят мне протез –
за баранку сяду.

…Я то что? Другие вон –
на культяпках в хату.
Поломала жизнь война
русскому солдату…

Вы там шибко не горюйте –
я в здоровой форме,
и кормёжка неплохая:
хлеб и сахар в норме.
Самодеятельность вот
наезжает часто…
Наши в Пруссии уже –
скоро немцу баста!..
Марк Бернес здесь выступал –
аж слезу пробило:
вроде бы всего лишь песня –
а какая сила!..

Батя жив: письмо пришло
где-то из-под Минска:
переводят их рембат
в Первый Украинский…

Интересно, есть ли наши,
кто вернулся с фронта?
Это правда, что погиб
Ванька Ферапонтов?
Как терпели под фашистом
вы такое время?
Фриц же пол-Полесья, гад,
сжёг к ядрене фене!..

Счас пишу, а сам не знаю,
помер кто, живой?
Возвернусь, а вместо дома –
только печь с трубой?..

Наш район уже давно
вышел с оккупации…
Как же я хочу прижаться
к нашенской акации!..
Да сходить на Веркин дол,
полежать в траве…
Здесь с тоски дрянные мысли
только в голове…

Что-то я совсем раскис…
Почерк-то не мой:
хорошо, сестричка Валя
пишет всем домой…

Крепко всех люблю, целую.
Ждите под апрель:
привезу галет, тушёнку
и отрез – фланель.
Век, что ль, убиваться мне
с пустого рукава?
Главное – страна б стояла,
мать была б жива.
И Победа бы скорей –
Гитлеру хана…
Да чтоб внуки не забыли,
что была когда-то в мире
страшная война.

15

* * *

Мать дала для души
    тело,
с Божьей помощью в дар –
    дух.
Сердце кровью любови
    «село»:
кто-то лишний, один –
    в двух...
Небо светится цветом
    танго,
замороженного
    в январь.
Ты сказала мне пропасть
    слова
исключительного…
    в словарь.
Голоса собираем
    с миру,
обнимаем в охапку
    звук,
насадили с размаху
    лиру
на торчащий судьбины
    сук…
За оконным стеклом -
    только…
В нём впотьмах и моя
    страна.
У неё было жизней
    столько,
что последняя
    неважна…
Вот и я утомлюсь
    смертью,
и меня завернут
    землёй,
что травы зарастёт
    шерстью
под распластанною
    зарёй…

ЛЕЙТЕНАНТ КРУГЛОВ

Натекло в окоп воды,
на ногах пуд глины.
От пяти взводов осталось
меньше половины.

Магазин и две гранаты
дали для атаки.
– Немец что-то замолчал…
– Жрут, поди, собаки…

Впереди часовенка –
без стены, нагая.
Метров триста до неё –
мама дорогая!..

– Ничего, братва, пробьёмся!
– Ясно, лейтенант…
(Месяц, как дерёмся вместе,
а храбрец, талант!)

Дождь опять пошёл некстати –
сильный-то какой!
– Ну, ребята, поднялись!
Не робеть! За мной!..

Дождь полил как из ведра –
ничего не видно…
А часовню мы отбили –
то-то не обидно!

Слава господи, живой,
руки лишь дрожат…
Шесть бойцов и лейтенант
по холму лежат…

– Окопаться с интервалом
метров через пять!.. –
И добавил старшина:
– А ребят – собрать…

Схоронили в глинозём
прямо за оградой –
под одной для всех звездой
положили рядом.

Наслюнявив карандаш,
крупно написали:
«Семь гвардейцев здесь геройски
за деревню пали:

рядовые Нечитайло,
Черышев, Седов,
Губаридзе, Ковш, Галямов,
лейтенант Круглов.

Сорок третий год. Ноябрь,
третьего числа».
Только надпись от дождя
сразу потекла.

– Нам теперь держаться надо:
наши здесь лежат.
Фриц повыдохся совсем
и к реке прижат…

…Натекло в окоп воды,
на ногах пуд глины.
Без стены стоит часовня
в центре Украины.

Мы ушли – они остались
в мире вечных снов:
шестеро бойцов пехоты,
лейтенант Круглов.

16

* * *
    Г.

Тихий омут тёмных комнат
оглушает свет луны.
У любви, двоим знакомой,
цвет оранжевый – хурмы.

В полумраке циферблатном
телефон взорвался матом –
мы не слышали, не встали:
пополам журнал листали

и, в предчувствии искусства,
тишину сломали с хрустом –
загорались в простынях,
вниз по хлопку на санях…

И, запутавшись в движеньях,
в зеркалах без отражений
серебро течёт под плинтус:
в этом факте – нежный синтез…

На моей груди порожней
головой уснёшь тревожной,
пальцами умножишь страсти:
твои руки – чувства снасти…

Ты обыденно легка.
Платье морщится с крюка.
Из разомкнутых объятий
сердце рвётся в облака, –

но останется навеки,
как крови живой слуга…
Мы проснёмся в новом веке,
где желанные луга.

За лугами, за долами
земли стелены телами,
сведены здесь Парфюмером
гибель и любовь к барьеру, –

но над всеми впереди –
сам Господь с теплом в груди…
Крест нательный в простынях,
на пуховых на углях.

Солнце сузилось с окно.
Мыслей новых толокно.
И наткнулись мы глазами
в дня рожденья полотно…

Ты оденешься знакомо.
Лампы голой глаукома…
Ты запомнилась в меня
томной ночью трудодня.

ОСТАЛОСЬ...

Осталось небо, и осталось солнце,
страна осталась, сжатая в режим.
Остался дом – разбитое оконце –
и в поле полом одинокий дым.

Осталось всё, что так и не увидел,
остались все, кого не повстречал…
И жизнь свою, как все, я не предвидел,
но, как никто, на Бога накричал…

Осталась недописанная строчка,
осталась под крестом родная мать.
Осталась неродившаяся дочка –
как на руки хотел её поднять!

Осталась и любовь, которая осталась, –
берёг её, глупец, «на чёрный день».
Осталось всё, что раньше не досталось, –
что, правда, «доставать-то» было лень.

Остались несущественные беды,
обиды, неудачи и грехи.
Осталась жизнь, которую бы смело –
была бы воля! – начал от сохи.

Осталось мне уйти погожим летом,
когда искрят цветные родники.
Осталось мне наполнить душу светом,
забрав с собой тепло твоей руки.

* * *

За собой, моя родная, поведу –
так уж писано, наверно, на роду, –
ну а если будет трудно – пособлю.
Я люблю тебя – ты слышишь? – я люблю…

Сердцу больно, сердце бьётся на восток.
Ты мой Богом охраняемый цветок.
Пусть и трудно в незажитой тишине,
ты – победа в незаконченной войне.

Как секунды незаметные в часах,
мы любовь свою попрятали в глазах.
Разминулись мы когда-то на земле,
чтобы встретиться на ангела крыле…

17

СКОЛЬКО ЛЮДЕЙ…

Сколько людей – столько петель,
в которые вдеваются пуговицы голов
под галантерейные удавки узлов
платков и галстуков,
а нередко и верёвок.
Раз ты не был в жизни ловок и хитёр –
сам не заметишь, как угодишь на костёр,
а шея уже стянута под кадышок
и на голове чёрный мешок:
– Так вышло, дружок!..
А город мой всей грудью на холмы лёг.
Каждый день, как кулёк, одинаковый,
штиль пылевой на тротуарах знаковый,
дороги развязные в стороны разные вытекают,
дома от света электрического икают,
в них дни наши безвозвратно тают –
кому плевать, кто латает,
а счётчик земной знай себе мотает, –
вот и получается:
то галоп, то самотёк…
– Что толку от жизни такой, Витёк?!
Давай по пять капель…
А на общем небе – зари кровоподтёк.
И есть ли смысл дни подкрашивать
        надеждой и верою?
Всё равно им оставаться безнадёжно серыми.
И катится жизнь наша на ободах
да на ухабах стучит,
а товарищ Ленин
хитро щурится с постамента, молчит…
А сердце-то табельное болит,
и нет уже женщины лучше Лилит,
а в сковороде кровати
неизвестно, кто скажет: «Хватит!» –
может, тот, кто больше платит?
Но время идёт под шумок как попало:
бывает, остановится,
а то стрелке секундной
    заданной скорости мало…
Сколько людей – столько ролей,
и не меньше закулисных драм –
в каждой провинциальной дыре
есть свой Нотр-Дам
и оскаленная «Ла Скала»…
Сколько же можно пить,
причём что попало?..
– Эй, братан, где тут купить?
– На Строительной. Прямо, два квартала…
А в дверях уже билетёры –
тоже, кстати, актёры,
только уставшие,
наверно не спавшие.
Подходящим всё подойдёт –
лишь бы кривило рот.
А в подъезжающих колесницах
пажи и типажи – навыпуск лица,
по глазам видно: за любым гаражо
для них Монмартр и Ницца, –
а в руках-спицах
на закуску омар да корица…
Водка ли – не водица?
А что тогда?
Что скажешь, мать наша – столица?
Нет от неё ответа,
как и лета.
Зато осень –
месяцев восемь,
остальное – зима.
С тоски бездельной сходим с ума,
тело – души тюрьма,
не кровь – а сурьма…
– Что с нами происходит, ма?..
Перепутались дней числа.
Я – ведро, ты – коромысло,
а колодец – за тридевять земель,
а водовоз тутошний – Вильгельм Телль…
Вот что значит – отвернуться от Бога…
Или – Он от нас?..
У колоколов уже на языках оскомина,
а мы ходим мимо,
сгорбив спины,
потому и живём в последний раз,
а те, кто в храме, – дольше,
даже если попадут под «КрАЗ»…
Но я верю, что всё на любви сойдётся,
и для нашей земли дорога найдётся,
если она сама от себя не изойдётся,
и то, что было напрочь, – прочь сгинет.
Замажем дыры соломой на глине,
заборы поднимем…
И снова ждать станем,
когда на берег неба, может быть, и ступит,
погожим утром или в непогодь,
для всех людей, что разминулись с Богом,
с венцом из роз взаправдашний Господь.

* * *

Снежный, нежный,
тихий вечер,
посажёная луна.
Сосен свеч немое вече,
пуховая целина.
Невесёлая повозка,
скрип полозьев,
конный храп.
Снег искристый серебрится
на иглах еловых лап.
А дорога-недотрога –
от деревни до села…
И зовут на землю Бога
из церквей в колокола.

ИНСТЕРБУРГ

Батальон сражался за город,
в котором не было птиц, –
вместо птиц в нём летали пули
и души упавших ниц.

А души теряли лица
и цеплялись за провода –
разлетелись от грохота боя
Божьи ангелы кто куда.

А город чернел от боли,
и лопались окна глаз…
Батальон усилием воли
выполнял боевой приказ.

И горели мосты и крыши,
и горел весь объятный мир…
От осколка в груди кончался
молодой ещё командир.

Матерился, скрипя зубами,
проклиная чёртову мать:
– За какой-то немецкий город
так не хочется помирать…

– Ничего, капитан, прорвёшься!
– Да какое – с такой дырой?..
– Не с такими ещё ребята
возвращались, бывало, в строй.

– Ладно, всё, лейтенант, я понял…
А теперь, я прошу, иди, –
да накрой-ка меня шинелью, –
дай я лучше помру один…

Враг цеплялся за каждый выступ –
мы сражались за всю страну,
и мы приступом шли на приступ:
нам не нужен был враг в плену.

И чадили чужие танки…
Из костёла смотрел Иисус,
как людей убивали люди,
как от крови вошли во вкус…

И страдал контуженый город
от нелепой своей судьбы,
догорали в снегу, как свечи,
вековые его дубы,

из ладоней горящих улиц
пальцы вырваны фонарей,
и прицельно «фаусты» били
из разбитых насквозь дверей…

Батальон истекал за город
с искорёженною душой, –
он для жизни совсем малый,
а для смерти – такой большой.

Пал под ним капитан Климишин
и погиб лейтенант Большов, –
а в России осталось больше
на пять тысяч солдатских вдов…

И без них уже брали Прагу,
штурмовали без них Берлин
и рейхстаг озаглавлен флагом
за Москву, Ленинград и Клин.

А военная жизнь – без правил,
Марс, конечно, не Демиург…
…Души русских солдат остались
в небе города Инстербург.

18

ПОМНЮ

Разве он забудется, городок мой – умница?
Где какая улица, где стоял костёл,
реки где стыкуются, ивы где сутулятся,
мину как немецкую бросили в костёр.
Где жил дух в развалинах – замковых оскалинах,
как с горы катались мы связкой – «в паровоз»,
как на детский праздник в Доме пионеров
подарил мне мишку пьяный Дед Мороз.
Как с моста сигали, гнутого дугою,
в реку утомимую наши пацаны,
как в покойном парке на лихой «тарзанке»,
прыгая – «табаня», рвали мы штаны.
Помню, где стояла лавка с керосином,
а на месте цеха рос сливовый сад;
помню запах дома, вкус краюхи с тмином,
как смотрели с крыши праздничный парад.
Помню подземелья, что с войны остались,
лазы «до Берлина» или «до царя»,
как копали тайно за чужим сараем –
отыскать пытались «дом из янтаря».
Помню, давним летом крест спилили с кирхи, –
рухнул он на землю – ахнула толпа, –
как склады горели, реки как мелели,
как нас всех страшила «чёрная тропа»;
как на старом доме выросла берёзка –
и сейчас она жива, украшает сквер, –
как переплывали озеро на досках,
глубине колодцев делали замер.
Помню, как снимали о войне картину –
прямо возле школы шёл «кровавый» бой, –
как с землёй сровняли городскую кирху,
что покой и тайну унесла с собой;
как наш край воспрявший к Господу привязан,
памятник как ставил ночью мощный кран,
чтоб не забывали, кто кому обязан,
чтоб всегда был с нами генерал Иван…

Город жив без парков или площадей –
только что б он значил без самих людей?
Чем любви их больше – краше города,
их судьба похожа – соткана в года…
Ты прости нас, город, – мы не так плохи.
Я поверх твоих огней написал стихи…

* * *

Осенний город сер и неприветлив,
его дома промёрзли и дрожат,
стянули грудь ему речные петли,
и храм златым крестом к земле прижат.

А небо тонкое разорвано – не дышит,
и даль, исколотая звёздами, саднит, –
и только время нас по-прежнему не слышит,
и только Бог ещё по-прежнему хранит.

Но мы с тобою так же уязвимы,
любовь у нас – ровесница беды…
Легли на улиц мокнущие спины
прощальных слов кровавые следы.

ГОРОД, В КОТОРОМ МЫ ЖИВЁМ

Город, в котором мы живём,
сколько раз горел живьём
и менял обугленную кожу, –
и вновь, цепляясь за солнечные лучи,
оживали вверх каменные каланчи,
и опять пришпилены к небу крестом
три готические свечи,
а дома, подставляя друг другу бока и спины,
зализывали ссадины и раны
холодной глиной.

Город, в котором мы живём,
ходил порой под ружьём,
болел тифом и чумою,
натирал шеи башен колодками плена,
оставаясь чужим до седьмого колена,
затягивал холмов пояса улиц ремнями,
богател тракененскими конями,
ветшая тевтонскими корнями, –
и слиплись солдатской кровью страницы истории,
а мы продолжаем любить на чьей-то территории.

Город, в котором мы живём,
больше, чем только жильё, –
в нём свой ритм и своя мелодия,
и пусть он не Питер – Ваше Благородие,
но далеко не лыком шит,
когда-то был орденский оплот и щит,
ощетиненный замками и дотами,
затянутый в кайзеровскую шинель, подбитую готами,
а сейчас в крепостях этих – мир
за расстёгнутыми воротами.

Город, который живёт в нас,
красив и в профиль, и анфас,
с кучерявой шевелюрой зелёной,
с высокой кирхи иглой калёной, –
привыкаешь к нему, как к своей душе,
и другие без надобности городские клише,
и все мы здесь – военные атташе,
когда молчим у обелиска Славы,
где каждое имя на тяжёлой плите –
Победы главы…

Город, который живёт в нас,
повторится в наших детях ещё не раз…

19

* * *

День – и снова ни себе ни людям,
ночь – и снова три часа без сна.
Время, превратившееся в студень, –
и весна, настойчиво красна…

Кончено с предписанною долей,
вот и всё, что выдано на круг, –
а душа под проливным контролем
болью сердца взята на испуг.

Гаснет жизнь, прирученная смертью,
жжёт любовь, привыкшая к беде…
Утомлённый судеб круговертью,
сам Господь шагает по воде…

ДЕД

Поутру весна-блудница
вновь изнемогла
и под этот мир старинный
без стыда легла.

Колокольным звоном небо
очищать пора…
…Из окна палаты белой
часть видна двора,

обнесённая забором,
за которым – рай…
– Ты уж, дед, держись давай
и не помирай:

благодать природой правит –
яблони цветут…
– Разве мне теперь подняться?
Столько не живут…

– Это, дед, не по-солдатски –
ты же фронтовик!
И с такой войны вернулся –
чуть прижало, сник.

– Мне, земляк, годов-то столько –
и не сосчитать…
– Брось, ещё пойдёшь по девкам
косы расплетать!

– Да какие ещё девки,
кол когда в груди?..
– Разве, дед, не интересно,
что там впереди?..

– Мне как раз не интересно,
там уже бывал:
в сорок третьем под огнём
Днепр переплывал…

– Я тебе же не о фронте –
что нас дальше ждёт?..
– Знамо что – могильный камень
да душа в излёт…

– Рано, дед, себя хоронишь –
голова ж цела.
Скоро бабка дома встретит…
– Бабка умерла…

Ты, сынок, мне лучше спирта
у сестры спроси –
может, сердцу сполегчает? –
воду принеси.

– При любой грудной хворобе
пить запрещено.
– Смерти что теперь бояться,
коли всё равно?..

Вдруг соседу стало худо –
побелел лицом.
Побежал я за сестрицей:
– Плохо там с отцом…

Взяли деда на каталку,
увезли с собой.
Закусил он только губы,
будто снова в бой…

Застелил кровать я деда,
скучно почитал,
у окна сидел с обеда –
голубей считал…

Где-то ночью просыпаюсь –
вижу силуэт:
кто-то странный на кровати…
Пригляделся – дед!

Но моложе лет на тридцать:
ровная спина,
портупея, орден Славы,
ясный, что луна.

Ладный «дед» из гимнастёрки
достаёт кисет:
– Хватит спать, земляк, замёрзнешь!
Куришь или нет?

Вот меня и подлечили –
хоть куда жених!
Я сейчас в комендатуру,
догонять своих.

Полк-то наш до Кёнигсберга,
видно, дошагал…
Говорят, что Черняховский
умер генерал…

Встал солдат, одёрнул форму,
подтянул сапог,
вещмешок худой набросил:
– Прощевай, браток!

Мне войны, надеюсь, хватит:
зверь – и дома зверь…
Крепко мне пожал он руку
и ушёл за дверь…

Я в растерянности только
вслед ему кивнул.
«Я б с таким пошёл в разведку», –
думая, заснул…

Разбудили утром солнца
бодрые лучи.
Птицы что-то расшумелись –
кажется, грачи.

«И почудится ж такое:
дед – опять солдат,
хоть сейчас готов к атаке –
был бы автомат…»

У окна я поразмялся
и поприседал,
санитарке при уборке
тумбочки сдвигал.

Тут сестрица заглянула,
волосы-смольё:
– Маша, с дедовой кровати
собери бельё.

– Что случилось, дорогуша,
если не секрет?
– Да какие там секреты?
Умер твой сосед.

Не хватило деду силы:
жизнь – она ж хрупка.
С той войны носил осколок
ниже у соска…

Бабки нет – да есть ли дети?
Хоронить кому?
Каково на белом свете
жить-то одному?..

Все ушли – тоска осталась,
ранит тишина.
Но от мира снова жизнь
зачала весна…

…Снял пижаму я со стула –
веришь или нет? –
нахожу в кармане правом
вышитый кисет!

Да ещё учуял запах –
от махры же дым!..
…Пусть на небо примет Бог
деда молодым…

20

* * *

Купола заострились в небо,
расстелилась по улицам пыль,
и сомкнулись дома следом
под неоновую кадриль.

Почернело от скуки солнце,
порыжела от сна трава, –
лишь любовь оживает ночью
под распахнутые слова.

За окном моим – силуэты…
Дай-ка я это всё запишу.
Ещё много не спит поэтов,
да и я свет гасить не спешу…

* * *

Белая берёза
словно нетверёза –
растрепал ей ветер
крону, что крыла.
Выжженное поле –
чёрное от боли,
а на нём воронки
и солдат тела.

Покосилось солнце –
выгнутое донце,
под его лучами
пули горячей.
А земля большая –
от огня в лишаях,
и горячей кровью
пенится ручей.

У бойца Ивана
штыковая рана
истекает жизнью
в шёлкову траву.
«Господи, так рано…
И прости же, мама:
за страну родную
я сложил главу…»

Минуло полвека,
нету человека,
подросла шеренга
молодых берёз.
И, от крови сладкий,
по стволам сочится,
наполняя банки,
сок солдатских слёз.

* * *

Нет у таланта знаков препинанья,
как нет границ – «от сих до этих пор», –
не взять его, как школьное заданье,
в его судьбе – и слава, и костёр.

Талант не измеряется деньгами, –
он Богом дан в обмен на тяжкий труд,
он между случая и веры берегами,
и движет им больших открытий зуд.

Он есть почти у каждого и каждой –
его всего-то надо разглядеть, –
и жизни день любой таланту важный,
чтобы искать, надеяться, терпеть.

Талант взращён на любопытства поле,
не подчинён законам бытия,
и беззащитен он без сильной воли,
и заключён в плену наития.

Талант нередко путают с безумьем.
Зарыть его? - да пара пустяков!..
Но разве, кто живёт благоразумьем,
взлетит над миром выше облаков?!

ВСЁ МОЖЕТ БЫТЬ

Город может быть большой –
хищный и матёрый, –
может быть и незаметным,
если поезд скорый.

Город разный, город грязный,
россыпью огней заразный,
город праздный и лучистый,
город мятый, площадистый,
город-сад и город-призрак…
Люди – самый главный признак.

Город-пристань, город-порт,
скверов бойких натюрморт;
город скучен, одинаков
или кроток, как Иаков;
с позаброшенной душою
жизнь в нём кажется чужою.

Город Солнца, город света
давит грудью парапеты,
дышит сквозь окон петлицы,
нашпигован, словно пицца,
сыром крыш, сырым бетоном,
солью пыли и картоном.

В кровотоках переходов –
лейкоциты пешеходов;
коммунальное творенье –
в тромбах стадного движенья…
Город слишком осторожен
и развязками стреножен.

Город может быть неловок, –
сыпь на лике остановок,
семафоров чупа-чипсы,
на строеньях – лоджий клипсы,
а на камерах слеженья
выступает пот сомненья, –

намертво прибит к планете…
В нём живут и те и эти…
Швы дорог, тесьма проспектов,
и колдобины проектов,
и бульваров эполеты…
Город милый, где ты, где ты?..

Улиц тонких вьются шеи…
Город в роли ворожеи –
с шахтами подземных луз,
с ободом фонарных бус…
Транспорт тычется носами –
ищет всё таких, как сами…

Город-сити, город-град
весь в морщинах от оград;
и спешат зевать ворота,
кольцевых дорог гаррота1;
горлом хлынули глубоким
из метро людей потоки…

Город – сытая столица,
ока срочная зеница.
Город – воин, город – крепость, –
есть ли большая нелепость?
Город может быть тюрьмой…
Лучший город – город мой!
_________________
1 Орудие варварской пытки, смертной казни путём удушения.


Вы здесь » Новогрудок 323 » Наше творчество » Писатель, Поэт - Игорь Ерофеев


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2020 «QuadroSystems» LLC