Форум существует .

Новогрудок 323

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Новогрудок 323 » Наше творчество » Писатель, Поэт - Игорь Ерофеев


Писатель, Поэт - Игорь Ерофеев

Сообщений 1 страница 10 из 20

1

Представляю творчество моего друга - Игоря Ерофеева. О нем самом чуть позже. Добавлю, что Игорь еще и рок-музыкант, журналист, историк и краевед, член Союза писателей России ( и швец, и жнец, и на дуде игрец))))

* * *

В пустынной части света
угасшая любовь.
Из тихого сонета
сочится чья-то кровь.
Со страхом и упрёком
придём на чёрный бал,
где нас застанет в танце
унылый мадригал.
Ещё немного красок,
с Монблана серебра...
Как жаль, что вместо сердца
в моей груди дыра.
А друг придёт и спросит:
«Ну как твои дела?»
Но знает он: мне мало
пути судьба дала.
Он может удалиться,
а может надоесть:
претит всего мне боле
его тупая лесть.
Но буду я весёлым:
«Конечно, всё о'кей!»
Пока мы будем вместе –
себя мне не повесить
    на косяке дверей…

* * *

ОСЕНЬ

Трупы листьев на ветру
осень начала кружить.
Разбежались кошки с крыши,
отошла пора любить.
Дождь стучит по коже окон,
спать мешает и мечтать.
Как не хочется в квартиру
с осенью печаль пускать.
Люди спрятались за двери,
печи начали топить.
Осень сумрачно-красива –
да с весною не сравнить.

МАТЬ ЖДАЛА СЫНОЧКА

Мать ждала сыночка
к Рождеству Христову:
обещал приехать,
написал в письме,
что дела закончит
он в своей столице,
привезёт гостинцев –
«Сообщи куме»…
Мать засуетилась:
хату перемыла,
у соседки Нюры
денег заняла,
половик лоскутный
постелила в сени,
скатерку сменила
с круглого стола,
по воду сходила,
масла натопила,
квашеной капустки
в погребе взяла,
брошь с зелёным камнем
прицепила к кофте,
на часах настенных
время подвела,
дров поднатаскала,
чтоб хватило завтра,
Шурке на поллитру
денег отдала…
Вечером, уставшая,
вешала поклоны
Богу, что следил за нею
с чистого угла.
Ночью сын ей снился,
ласковый мальчишка:
как наловит рыбы –
некуда девать.
Всё на кузню бегал –
принесёт подкову:
– Представляешь, мама,
сам смог отковать…
Встала спозаранок,
натопила печку,
пирогов любимых
испекла ему,
радио включила,
стол в обед накрыла,
подмела у дома,
позвала куму…
Не привёз автобус
сына из райцентра.
«Знать, приедет завтра –
не успел, небось».
Долго поджидала –
так и не приехал,
тесто напоследок
так и не взялось.
С Митричем сходили
на могилку к деду,
рюмку в снег поставили…
Ночью не спалось:
«Как же сыну в городе
без носочков тёплых?
И жена, наверное,
кормит чем пришлось.
К Пасхе, может, будет,
погостит с неделю.
Вот самой не слечь бы –
хоть бы обошлось…»
Будет ждать сыночка,
сколько Богу нужно,
что бы с этим миром
дальше ни стряслось.

2

* * *

Пачкаю с утра мозг рутиной дня.
Прячу за буфет белого коня.
Иногда бывает, что проснусь с тобой,
но гораздо чаще – в поле и с сумой.
Солнце раскололо стёкла у окна –
занавешу дыры небом из сукна.
Разлиную время в клеточную сеть –
по его канонам мне нельзя стареть.
Мне нельзя надеяться, не дано любить,
и тебя, возможно, мне не сохранить,
отступить придётся в матовую даль…
Не смотри печально, опустив вуаль.
Расплети в дорожку пуховую шаль.
Нас помирит слабость и спасёт Грааль.
Я уйду на время, отдышусь в пути –
оставайся с миром и за всё прости.
Жаль, что не сложилось, видишь всё сама:
у меня – Ерёма, у тебя – Фома.
И пора прощаться по часам моим…
Сохрани, что было нам дано двоим.

РУСЬ

Эй ты, Русь моя босая! Пыль-дороги, голытьба…
Нет тебе конца и края, – знать, такая вот судьба.
И не делаешься лучше – впору можно загрустить,
но никто тебя не может на колени опустить.

Стала белою вороной, замарашкой? Не впервой,
но с имперскою короной и похмельной головой.
Что ты плачешь, мать честная? Убери змею с груди,
посоветуйся с Господем – и иди вперёд, иди!

Не разменивайся малым, что имеешь – не теряй,
не милуйся с кем попало и себе не доверяй.
И стареешь ты с годами, что боишься признавать, –
так какого цвета знамя будешь завтра поднимать?

С несчастливыми звездами родилась ты – не зевай! –
посмотри: пошёл по кругу зачерствелый каравай.
Раз не можешь быть мудрее – брось на зеркало пенять…
Эх, Россия бедовая, непутёвая ты мать!

Сколько сыновей и дочек потеряла на пути,
допустила супостатов за подол себя вести.
Постреляла же ты вдоволь как своих, так и чужих –
стало в этом мире больше мёртвых, нежели живых.

Устрашить тебя пытались – поломали копия.
Добродетели сыскались – не балуй, Европия!
Подурнела ты от хмеля, не даёт покоя хворь.
С миром без году неделя – в драку снова? Не позорь!

Тяжело с крестом, босая? Кто-то скажет: «Поделом!»
Иль дороженьку крутую выбирала за столом?
…Мелочь шарю по карманам: «Я особенный? Плевать!
Тут какое басурманам – самому бы что понять!»

И куда бы ни подался пешим или на коне –
почему так одиноко на родимой стороне?
Почему же я с тобою, пусть ты трижды не люба?
Буду я с тобой любою, не оставлю, – не судьба.

* * *

Стынет в преднебесье матовая синь,
у дороги чахнет бледная полынь,
лента старой речки кобальтом блестит,
и туманной марью сенокос укрыт.

Избы угнездились на крутом юру,
белокамень-церковь – злато к серебру...
Вот и вся недолга, вот и весь пейзаж.
Грусть-печаль наводит этот антураж.

...Серафим крылатый с бритвою парит, –
как святой Спаситель, мне благоволит.
– Вот он я, братишка, прямо под тобой –
в кремовой рубашке, с вольтовой дугой.

Ты меня прости уж, что к тебе на «ты».
Размахни крылами – опустись в цветы.
Согласись, здесь лучше, чем на небеси.
Выпей-ка с устатку, луком закуси.

Вижу, братец, трудно денно-нощно бдить,
от беспечных граждан беды отводить.
Отдохни, расслабься, полежи во ржи,
я же подежурю – только прикажи.

Что мне лично нужно? Знаешь – ничего.
Так, как я, живут здесь через одного.
Пользуются малым – мало и дают.
Бедновато вроде, но везде уют.

Впрочем, дай нам, грешным, веры и любви,
чтоб нельзя их было обратить в рубли.
Да ещё терпенья – а то мочи нет, –
Доброты душевной и земных побед.

И тогда, служивый, нас не забывай –
сверху-то виднее, так что не зевай.
Мы, конечно, сами лихо переждём, –
страсти остуди нам проливным дождём.

Должен быть когда-то праздник и у нас –
зря, что ли, улыбок я себе припас?
Будь же осторожней и не простывай…
Я не безнадёжный… Ладно, брат, бывай…

3

* * *

Геометрию вольных мыслей
не докажешь с помощью слов.
Я себя по наклонной плоскости
загонял в глубину углов.

Заточён был в пустую сферу,
приспособленную под клеть.
Лучше сразу бы высшую меру,
чем больною душою тлеть.

Я, вальсирующий по жизни,
спотыкающийся при ходьбе,
наступал постоянно на ноги
самой главной партнёрше – Судьбе.

И приходится смерть мне музой
на искусственном рубеже.
Показалась мне жизнь обузой,
как показывалась уже.

ГДЕ-ТО

Из сонмища простых предметов –
вся неизбежность бытия.
Давно хожу по белу свету –
ищу, где родина моя,

где тот провинциальный город
с заросшим парком и прудом,
где, кроме фабрики конфетной,
ещё есть баня и дурдом,

где каждый знает, кто женился,
где кто разбился, кто умрёт,
где пригласившего на танец
за стол никто не позовёт,

где делят то, что не украли,
где пьют что можно и нельзя...
Где жизнь вертится по спирали,
по бритвы лезвию скользя.

Здесь бесшабашность – панацея,
здесь кто не против – тот и враг,
здесь самый умный – из лицея,
и он же, кстати, и дурак…

И вместо града вижу сёла
и небоскрёбы на пути, –
Господь, куда же мне податься,
где корни мне свои найти?

Ужель тот город, где живу я,
и есть та родина моя,
и цел тот дом, где я родился,
и на кладбище спят друзья?

На месте, где в футбол играли,
часовню справили стоять,
чтоб людям было где поплакать,
чтоб легче было умирать.

Здесь всё размеряно годами –
зачем звезду с небес хватать?
Согласье было бы меж нами,
картошка к осени и мать.

Куда же я отсюда денусь?
Уеду –- в горле горький ком…
Теплее надо бы одеться
и выпить чаю с молоком.

* * *

В окне с разорванным стеклом,
с застрявшим в форточке рассветом
зияла жёлтая дыра
с неограниченным сюжетом.

В неё низверглись осень злая,
бумаги с моего стола
и сны, которые природа
мне между делом отдала.

Там душ цветные хороводы,
там Бог и дьявол заодно,
там смерть шатается без дела,
там небо каждому дано.

Любви там не нашлось признанья,
и горе там не прижилось...
Нет ничего непостоянней
того, что временем звалось.

Тот мир открытиями полон,
он безупречен и велик…
Но лучше я останусь с вами,
чтоб видеть солнце каждый миг.

И нелегко, и неуютно
на этой стоптанной земле…
С утра мне что-то не летится,
к тому же при одном крыле.

4

ТЕМ, КТО ЗНАЕТ…

Вокруг меня мертвеет тело
земли, растерзанной борьбой.
Нет глупости людской предела
в краю, обиженном судьбой.

Здесь на утраченные лица
легла бессмыслия печать,
и смерть, услужливая жрица,
свой хоровод спешит начать.

Здесь все приходятся врагами
и в ненависти видят плюс,
солдат растоптан сапогами
мой персональный Иисус.

Не всё ль равно, в какую замять
меня судьбина уведёт?
Любовью вытертая память
теперь уже не подведёт.

Минерва, истину покоя,
меня к барьеру повела
и в саван Божьего покроя
пустую душу убрала.

* * *

Сумрачно, постыло.
Чёрная тоска.
Сердце поостыло.
Шёпот у виска.

Дьявольская сила
увлекла с собой.
Где меня носило
с медною трубой?

Повели на плаху –
некому рубить.
Голому рубаху
некому пошить.

Справили деваху –
шоры на глазах.
Натерпелся страху
на семи ветрах.

И бросали в омут:
«Выплывет, небось».
И хрипел на дыбе –
выжить удалось.

А когда устали
проводом душить –
отыскали камень
для моей души.

Лучше отсекли бы
руку до плеча,
чем теперь поверить –
ты уже ничья.

Не моя уж точно –
но и не его, –
а была добычей
друга моего.

Сумрачно, постыло.
Смертная тоска.
Шёл домой по весям.
В облаках висело
солнце из песка.

5

* * *

Деревенька квёлая,
безмужичьем полая.
Ни сохи, ни лошади –
тёлка лишь комолая.

Четверо нас в хате.
Писем нет от бати.
Уходил – слеза упала
на меня в кровати.

Пашем на корове –
мозоли до крови:
не идёт по борозде,
сил – на честном слове.

Ели хлеб со жмыхом –
тяжело поддыхом.
Братку увезли подводой –
помянули лихом.

Три версты до школы.
Осень – ноги голы.
Вот пошил себе онучи
из шинелки полы.

Мать бедует от тоски –
быстро выцвели виски.
Чуть её не посадили:
собирала колоски.

Чёрная сторонка –
в месяц похоронка.
Вот и нас не миновала
тётка-почтальонка.

«Смертью пал за город Гать…»
На руках повисла мать.
Мал я был ещё за брата
и победу воевать.

Батя спасся от беды –
цел и с орденом Звезды.
Посадили за столом –
дали щи из лебеды.

Всё рассказывал вокруг,
как укрыл от пули друг.
Похвалил он наши щи,
а затем заплакал вдруг.

За Победу пили –
бабы голосили.
Сколько в землю умерло,
чтоб другие жили…

КАК ЖЕ ТАК?

По застывшим ущельям улиц
ходят те, кто ещё не прав, –
тщетно ищут своих Кустуриц,
превративши дома в анклав.

Им не дали ни бомб, ни ружей,
только каждый в душе – солдат.
Навсегда отражённое лужей,
время их истекло назад.

Раз за разом латают дыры
предрешённой своей судьбы.
И не всем подошли мундиры, –
правда, впору пришлись гробы.

И змеиные головы шпилей
режут тенью людской поток, –
только хрупкая готика линий
черепицей стекла в песок,

и посыпались наземь окна…
В тесной жизни любви драже
заплетались слова в волокна
в оскорбительном падеже.

И каштан разбросает мины
на гранит мостовой реки –
их подавят слепые шины
и сметут поутру в мешки.

А раскаянные сестры-братья
шумно делят в партер места
у сколоченного распятья
для ещё одного Христа.

6

ЖЕНЩИНА, КОТОРУЮ МНЕ НЕ ЛЮБИТЬ*
(Песня)

Я не знаю, где ты, – но я вижу твоё отраженье.
Зачерпну из воды твои блики и стану их пить.
Ты красива, как день, в твоём взгляде – холодный огонь,
женщина, которую мне не любить.

Если хочешь быть рядом со мной – напои себя сном.
С букетом из линз умирает слепой астроном.
Возможно, ты рядом, но я не смотрю тебе вслед, –
женщина может быть рядом, когда меня нет.

Я бы стал рисовать только слёзы на всех твоих лицах.
Наши взгляды встречались, когда мы смотрели вперёд.
Ты лишила меня наслажденья сражаться на спицах –
женщина меня никогда не поймёт.

Мне не надо себя заставлять говорить о природе.
Мне не надо себя заставлять говорить о цветах.
Она может быть нежной только при скверной погоде –
женщина внушает мне ужас и страх.

Если хочешь меня повторить – замени свою кровь.
Отыщи в словаре заменитель для слова «любовь».
Твои блики в истлевшей воде мешают мне жить,
женщина, которую мне не любить.

Она ищет возможность весь мир напоить тишиной.
Я придумал её, но владеть ею будет другой.
Ты меня позовёшь, когда нечего будет спросить,
женщина, которую мне не любить.
________________________
* Текст песни написан в соавторстве с Дмитрием Кирбаевым.

ВОЙНА

Рвёт снаряд небо – прибивай угол.
Отзовись эхом, марсова фуга.
Ни тебе солнца, ни тебе воли –
есть ли что хуже ратника доли?

Раздадут мины – делай свой выстрел.
Упадут люди – уберут быстро.
Убоись пули – схоронись в поле,
а когда ранят – трать запас боли,

охлони рану мартовским снегом…
Посмотри – ворог тоже пал следом.
Обними землю – Бога обитель.
Сохранит мама твой в крови китель,

будет ждать вечно, будет спать плохо:
ты её плоти, милый сын-кроха.
Не обидь, грешный, на пути к храму –
опустись с неба, навести маму…

* * *

Ой ты, воля вольная –
русская душа!
Рвань первопрестольная
в хмеле хороша.

Ничего не нажито,
вечно без гроша.
Вороньём поклёвана,
шрам от палаша.

Всё, что есть, – последнее –
норовишь отдать.
Как же ты, сердешная,
честь смогла продать?

Ликом неприглядная,
мятый сарафан,
лента на кокошнике
красных партизан.

Если и надеешься –
только на авось.
Мамка забубённая,
всё ли обошлось?

И опять, брюхатая,
народишь солдат –
сколько их, пострелянных,
во земле лежат?

И кресты мишенями
по Руси стоят,
чистоту душевную
кладбища хранят.

К гостю хлебосольная,
нараспашку грудь.
Греешь – как получится,
любишь – как-нибудь.

Щи хлебаешь лаптями,
бесу отдалась –
ты в рубашке порченой,
видно, родилась.

Тяжело работала –
спину порвала.
Всё, поди, подъедено
с твоего стола.

На просторе ветреном
птицей поднимись,
сбрось проклятий цепи
и остепенись.

Добротой не кичься,
не руби с плеча.
Дурака сваляла –
рана горяча.

И представься Богу,
схорони крыла
да иди дорогой,
что меня вела.

7

СНЕГ

Всё замерло в нелепом
ожидании конца,
и лишь незачехлённые
столбы и трубы,
кресты на сферах скользких
поднебесной тубы
неловко подпирают царство
спящего Творца.

И предсказатель утра зимнего
невольно первым
вернёт угасшей жизни
скованность звена:
из мела с известью
найдя, полутона
положит кистью беличьей
с нажимом равномерным

на простынь листегноя,
вскрытую корнями
деревьев мудрости,
остывших и нагих, –
и люди жалкие
попрячутся за них,
цепляясь за стволы
холодными руками.

Танцующий сиртаки снег
падёт клоками,
искрясь и тая,
проливаясь в землю.
В белёсой хляби
предсказаниям не внемлю –
схороненным не быть в ней
злыми языками...

* * *

Над ослабевшею землёю
с останками моей страны
кровавою обит зарёю
гроб умирающей зимы.

Весна в промышленном убранстве,
расставив вербные силки,
наводит смуту в Божьем ханстве,
включая беса уголки.

И город, чёрный весь от хмеля,
и узел улиц-субмарин
окроплены водой апреля,
стекающей с немых витрин.

И реки пухнут животами, –
на Пасху воды отойдут,
и под провисшими мостами
мир заторопится на блуд.

СТОРОНА РОДНАЯ

Сторона родная, горькая судьбина,
с чьим недобрым умыслом пляшешь под сурдину?
До пупа расхристана – вот же незадача.
И грешна до святости, и смешна до плача.

На подъём тяжёлая, дýри от души,
ты хоть искру Божию только не туши.
Совесть поизношена, крив иконостас.
Памятью просроченной истязала нас.

Что же твой подопытный Ванька-дуралей
вновь босой болтается в пустоши полей?
Хоть бы приголубила, подала воды,
а то скоро кончится баловень беды.

Плут тебя, державная, страхом докучает –
к алтарю подайся: может, полегчает?
Злое безъязычие белых колоколен.
Неугодных бросила в горловину штолен.

И куда несёшься в пене, коренной?
Будешь, как у Стеньки, брошенной княжной.
Вот и станет домом смертная палата –
чем же перед Богом ты так виновата?

…Запускали в небо змея ли, змею?
Затаскали спьяну Родину мою…

8

СЫН

Поизранена Россия –
еле-еле дышит.
Звон тревожный с колоколен
Бог уже не слышит.
Слышит только мать солдата,
смертью храбрых павшего,
для истерзанной Руси
злым укором ставшего…

– Мать, давай по маленькой –
и помянем сына:
пять годов уже с того,
как убило миной.
Он на фотографии,
рядышком мы с ним.
Хватит за оградкою
места нам троим…

«…Ну а твой мотоциклет
я припрятал, значит,
а то мать его увидит –
сразу и заплачет.
Школу поселковую
в честь тебя назвали.
Сашку, брата твоего,
в армию забрали.

Пишет, всё нормально,
рядышком граница…
А у нас что-то совсем
не несётся птица…
Вот решили ближе к лету
огород продать:
нет тебя, а нам уж тяжко
даже поливать.

По зиме радикулит
доконал, проклятый,
печень что-то барахлит –
чай гоняю с мятой.
Твой учитель бывший, Мишин,
спился же совсем:
лишку примет – обещает
дать по морде всем.

Надька летом замуж вышла –
нам ли осуждать? –
не ходить же вечно в девках…
Скоро ей рожать.
Давеча у нас просили
две твоих медали –
для музея, говорили, –
только мы не дали.

А Иван-глухой, представь,
на Покров женился,
баба в нём души не чает –
он аж изменился.
А сосед-то наш, Кузьмич,
мне вчера сказал,
что в нём опухоль нашли –
он и “завязал”.

Знаешь, сын, мы сами скоро
будем у тебя…
Мать совсем-то не похожа
стала на себя.
Ночью встанет и на кухне
к петухам сидит,
и ходить не стала в церковь:
больно, говорит.

А твои рубашки вдруг
снова постирала,
снимки все твои с альбомов
в свой сундук убрала.
Сядет мне носки вязать –
свяжет и тебе.
Говорит сама с собой,
ходит по избе…

Так, Серёжа, и живём –
ничего не мило.
Хоть бы брат с женой приехал –
чтоб им пусто было!..»
– Хватит плакать, мать, ложись,
к дойке разбужу.
У меня чуток осталось –
я с ним посижу…

«Ну, сын, выпьем по последней…
Не свезло с судьбой.
Все мы будем там когда-то…
Ну, Господь с тобой…»
…Что ж ты, Бог неправильный,
как нам дальше быть?
Ты за что же сына
дал нам пережить?..

* * *

Надоело жить в окопе
на чужих и скользких землях
с самопалом, с самосадом,
самохвалом, самодуром,
с горстью пуль из чёрной глины,
с видом мира в перископе.

Впереди – передовая
с обязательностью вражьей.
В ад обугленного тыла
отползать пора настала.
…Раны смертные России
окропит вода живая…

Богомазы позабыли
святый образ, лик причинный,
наводили бледность мелом
на Христа с Иуды телом
в храме – кляпом черепица.
…С верой будем? С верой были…

Отделили в поле бранном
тлен от пены, прах от краха.
Кто же я тебе, Россия?
Не солдат, и не мессия,
не герой, не для потехи –
на ходулях в небе странном.

И останусь я в траншее,
обозначенный мишенью,
залитый шартрезом мая,
и, к войне не приступая,
пропадаю я в свободу,
но – с удавкою на шее...

9

ЖЕЛАНИЕ

Свет оконный робко греет
вечер, чёрный от удушья,
ссыпанный древесным углем
на дома и мостовые,
по которым ходят люди,
утомлённые желаньем,
там, где улицы скрестились,
убегающие прочь.

И надеются расстаться,
но идут привычно дальше,
избегая магазинов
и унылых павильонов,
достигая нужных улиц,
зажигая свет в квартирах,
чтоб согреть получше вечер,
обрывающийся в ночь.

Нас подъезд съедает хищно,
механизм больного лифта
поднимает грузно в соты
из бетона и стекла,
где в опустошённой спальне
ты меня пометишь жарко
окровавленной помадой,
чтоб не стал добычей дев.

Ты уснёшь, в плечо уткнувшись,
и задышишь ровно мною,
забывая снов обманы,
потеряв себя в капкане
рук моих – ветвей холодных…
А Христос, следя за нами,
ткань ажурную набросив,
скрыл зеркал бездонных зев.

* * *

Голые деревья между фонарей.
Холодом январским тянет из дверей.
Вы сидите в кресле, Смерть, без косаря.
Что-то мне тоскливо, честно говоря…

Шла за мною следом, пряталась в ночи,
а теперь – напротив, в отсветах свечи.
Как ни избегал я, голову храня,
срок, похоже, вышел… С пользой для меня.

Ничего не сделал, никого не спас,
веры и терпенья кончился запас,
и никем не понят, и никем не бит,
вроде жил как надо, вроде – делал вид.

Мир тускнел с годами, оживал к весне.
Я узнал свободу в беззащитном сне.
Уходил с надеждой, отдыхал в траве,
возвращался нищим с ветром в голове.

Что с собою взять-то? Горе и беду?
С ними и на небе быстро пропаду…
– Я готов и каюсь. Сожжены мосты.
Дай проститься с сыном и… полить цветы…

Поднялась она тут, чаю не допив,
и пошла на выход, даже не спросив.
– Я, видать, ошиблась – ты уже мертвец
и с судьбой смирился, – право, молодец.

Ладно, оставайся и не запивай,
обо мне, приятель, век не забывай.
Рано или поздно встретимся опять –
может, в сорок восемь, может, в сорок пять…

И ушла бесшумно в нечто впереди –
сердцу стало тесно в маленькой груди.
Вот же наважденье – это всё стихи…
Помоги мне, Боже, – отпусти грехи.

10

* * *

В небе, полном пуль, не укрыться,
полем, полным мин, не пройти.
Где же мне тогда схорониться,
если Смерть шагах в десяти?

Вот она сидит над окопом:
– Я гляжу, боишься, солдат?
Я твоих друзей положила –
все они в лощине лежат.

– Как же ты посмела, старуха?
Их послали мир защищать.
На тебя найдётся проруха –
это я могу обещать!..

Смерть людская едко смеётся:
– Ты ещё, наглец, угрожать?!
Через час начало атаки –
и тебе под пули бежать.

Я уж постараюсь, мальчишка,
чтобы ты свинец получил,
чтобы ты в агонии смертной
по земле ногами сучил.

Но могу взять жизнь и без боли –
лишь сойдись со мной в правоте:
лучше жить душою на воле,
чем её терять в суете.

– Я тебе не верю, косая!
Солнце сможешь чем заменить?
Я борюсь за правое дело, –
правда, очень хочется жить.

Только если и суждено мне
быть убитым в этом бою,
пусть меня землёю зароют, –
я проснусь, ты знаешь, в раю

и назло останусь бессмертным:
память ты не сможешь убить.
Жди меня в расстрелянном поле –
мне пока живым надо быть.

…Загремел бой – вздыбилось поле,
и работа Смерти нашлась.
Опьянев от запаха крови,
старая совсем разошлась.

В том бою потратились люди
с нашей и чужой стороны,
и лежат на травах солдаты –
виноватые, но без вины.

Среди них и я с острой пулей,
что остыла где-то в груди…
– Смерть, скорей верши свое дело,
над душой не стой, не зуди.

Честью воевал я и правдой,
Бог поможет – снова я в строй.
Эй, слепая, что же ты медлишь?
Забирай быстрее с собой…

Ничего она не сказала
и смягчила рану мою.
«Пусть проснётся он в лазарете –
Что там делать парню в раю?»

* * *

Мой город в тысячу домов
с веками выщербленной кожей
и с площади центральной ложей,
где строгий зритель – Саваоф…

В предместьях сотовых река
лежит в сутулых берегах,
и башни на кривых ногах
и шпили режут облака.

Мой город в тысячу огней
висит на сваях и лесах,
и обнажён на полюсах,
и взрыт пружинами корней.

Гранитный шоколад дорог
уводит в посторонний храм,
где светом теплится вольфрам
и Бог задумчив, хмур и строг.

Мой город в тысячу смертей
терзает подоконный мир,
к чуме заказывает пир
на время сменных скоростей…

* * *

Не поёт душа,
не летит крылом –
испоганилась
за хмельным столом,
обезболилась,
обезлюбилась,
не устроилась,
обезлюдилась,
спозаранилась
ныть да каяться,
искровянилась
в дури маяться.
Где теперь найти
душу новую –
попокладистей,
казановую,
чтобы слушалась
и не плакалась,
чтобы кошкою
не царапалась?
Полетела бы
белым голубем,
зажила б одна
в чистом облаке
светлым обликом
горицветовым,
в обрамлении
фиолетовом…
Удержу её
на верёвочке,
сердцу нет пока
остановочки.
А когда умру –
оборвётся нить:
не дано судьбой
душу заменить.
Лучше уж своя –
пусть и не летит,
непутёвая, –
Бог её простит.


Вы здесь » Новогрудок 323 » Наше творчество » Писатель, Поэт - Игорь Ерофеев


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2020 «QuadroSystems» LLC